Убийство Ричарда Ланкастера

Фальстаф являлся перед своей компанией то спесивым старейшиной древнего рыцарского рода, то грозным главарем разбойничьей шайки, то надутым пуританским проповедником, то лихим воякой-головорезом. Маски так и мелькают на дородной физиономии сэра Джона — он готов перевоплотиться в каждого и даже показать самого короля Генриха IV на троне.

По части импровизаций Фальстаф неиссякаем. Там, где он появился, рождается театр со всеми своими радостями. И эта лучистость Фальстафа, переизбыток его творческих сил — не от простого пристрастия к веселому лицедейству. Обаяние веселого рыцаря многозначней. Прав Л. Пинский, когда говорит: «Для принца Гарри — ренессансного героя, для Шекспира—художника Ренессанса, для шекспировской аудитории, покоренной этим образом, для потомства, когда оно способно стать на точку зрения автора и его эпохи, натура Фальстафа воплощает извечную праматерь Природу».

Любопытно, что эту «символичность» своей особы Фальстаф в какой-то степени ощущает и сам. Воображение не покидает его ни на секунду, и, погруженный в свой быт, он, в известном смысле, «творит» самого себя, то есть своей фантазией, остроумием, талантом досочиняет некий чрезвычайно колоритный образ сэра Джона Фальстафа.

Все это было превосходно. Но до поры до времени, пока жизнь не оборачивалась своей нешуточной стороной.

Смешон Фальстаф, когда повествует о своих геркулесовых подвигах на большой дороге и передразнивает царский гнев, но тот же Фальстаф, взваливший себе на плечи Хотспера (убитого принцем) и хвастающий тем, будто он сам совершил этот подвиг,— производит уже иное впечатление. И его разглагольствования на тему, что «честь» — это только «слово», а слово — это только «воздух» и что оно лишь «щит с гербом, который несут за гробом», не кажутся уже особенно остроумными. А откровенное признание: «Я не хочу чести» — есть, увы, признание труса, какими ссылками на праматерь-природу его ни оправдывай. Так, при столкновении с общественной практикой жизни, открывается теневая, эгоистическая и даже паразитическая сторона натуры Фальстафа.

Мало было осрамить и высмеять тупой догматизм и исступленное честолюбие старого времени. Надо было еще иметь силу и волю для того, чтобы, рискуя жизнью, очищать мир от скверны. Вот этой решимости Фальстафу не хватает. Раб своей плоти, он свободен от морали, лишен чувства долга, патриотических порывов.

Это и отталкивает принца Генри от старого друга юности, когда принц становится королем, и цена человека определяется для него, в первую очередь, уже его готовностью послужить общему благу. Холодны последние слова, брошенные юным королем Фальстафу. Сам Шекспир прощается со своим героем более милостиво — трогательным рассказом тетушки Квикли о смерти ее друга.

Комментируя исчезновение из галереи шекспировских героев знаменитого весельчака и жизнелюба, А. Аникст прозорливо видит в поражении и смерти Фальстафа «предвестие шекспировского трагизма».

Но идейный крах постигает не только Фальстафа. Фиаско терпит и принц Генри, с образом которого Шекспир связывал свои политические мечтания. Вольная жизнь способствовала развитию в юноше многих добрых склонностей и уберегла его от гонора и черствости отпрысков высокого происхождения. Но благородные человеческие качества нового монарха не могли изменить самой сути королевской власти. Гуманистическая вера в идеального монарха, силой своего разума исправляющего несовершенство жизни, оказалась столь же иллюзорной, как и вера в исцеляющую силу природы.

Генрих V не совершал никаких злодеяний, совесть его была чиста, правление его не принесло стране междоусобиц. Одержав победу под Азенкуром (1415), он возвысил престол Англии, подчинившей себе могущественную французскую державу. Если бы время не двигалось и гений Шекспира стоял бы на месте, то проблема «король и нация» в пределах жанра хроник могла бы казаться решенной. После показа «дурных» королей следовала демонстрация «славного короля».

Но, конструируя в «Генрихе IV» и особенно в «Генрихе V» фигуру достойного монарха, Шекспир одновременно высказывал такие мысли:

Постигнув роковую неизбежность

Событий наших дней, вы убедитесь,

Что ваш обидчик — время, не король.

(«Генрих IV»)

.. .Пора чудес гфошла,

И мы теперь должны искать причину

Всему, что происходит.

(«Генрих V»)

Глубоко постигая историю, Шекспир начинал понимать, что движение ее определяют не воля злых или добрых королей, а какие-то иные законы.

Каковы эти законы — еще оставалось неясным. Ясно было другое: человеческий опыт молодого Генриха мало что давал для решения противоречия — власть и народ. Общение принца Генри с народом ограничивалось веселыми попойками в трактире «Кабанья голова».

В следующей же части хроники, где принц Генри становился Генрихом V, проблема «король и нация», естественно, занимала уже центральное место.

Традиционный образ национального вождя типа Толбота, с его грозным посулом залить кровью всю французскую землю, вступал бы в прямое противоречие с окрепшим гуманистическим мировоззрением Шекспира. Не героические речи, а попытка разглядеть суть обидчика-времени, узнать «причину всему» — вот что по новым временам делало героя героем. И король Генрих, хотя и робко, вступал на этот путь. В ночь перед знаменитой битвой он инкогнито ходил среди своих солдат и выслушивал такие слова: «...если дело короля неправое, с него за это взыщется, да еще как. Ведь в судный день все ноги, руки, головы, отрубленные в сражении, соберутся вместе и возопиют: «Мы погибли там-то!», и одни будут проклинать судьбу, другие призывать врача, третьи — своих жен, что остались дома в нищете, четвертые горевать о невыплаченных долгах, пятые — о своих осиротевших маленьких детях. Боюсь, что мало солдат, умирающих в бою со спокойной душой; да и как солдату умирать с благочестивыми мыслями, когда у него лишь одно кровопролитие на уме? И вот, если эти люди умрут не так, как подобает, тяжелая ответственность падет на короля, который довел их до этого; ведь ослушаться короля — значит нарушить законы и долг верности».

Слушая безрадостную речь солдата, Генрих V по существу уклоняется от ответа. Для того чтобы разгадывать тайны бытия, нужен другой ум — проницательный и безжалостный ум Гамлета.

Именно к этому трагическому ощущению жизни Шекспир и двигался.

Так завершалась линия хроник. Но ведь была еще линия комедий, которая вновь возвращает нас к молодому Шекспиру, полному радостных надежд и поэтического вдохновения.