Убийство Ричарда Ланкастера

Ричард потрясен открывшейся ему истиной. С королевских высот ему особенно явственно видно человеческое коварство, обман, измена, двуличие. Фавориты покинули короля при первой же беде, и Ричарда потрясает не развал его «партии», а гнусность самой измены, самого акта предательства бывших друзей.

«Из трех Иуд тройной Иуда каждый!» — говорит король; для него это имя — синоним самого низкого, что есть в человеке, в то время как Ричард III не без бахвальства действовал по примеру Иуды. И еще раз Ричард II вспоминает Иуду:

Одним лишь из двенадцати Христос был предан, Меня же предали двенадцать тысяч…

Отдавая корону Болингброку, Ричард говорит странные для властителя слова:

Я отдаю вам власть, но скорбь и боль Возьму себе, над ними я король.

Здесь «скорбь и боль» — познанная правда жизни, и для того, чтоб познание это свершилось, королю нужно было пережить несчастье, лишиться трона, спуститься вниз. «Вниз! Вниз, король! — дорогой униженья...» — восклицает поверженный монарх. Познав беды, король становится безучастным к жизненной суете сует, и в этом возвышении над самим собой, над корыстью жизненных целей обретает неожиданное духовное просветление.

Ричард вершит над собой суд: метафора этого суда — зеркало, в которое глядится король.

Величьем бренным светится лицо, Но бренно, как величье, и лицо.

До сих пор героями трагедий были цельные, литые натуры, не ведающие никаких колебаний в достижении целей. Пробудившаяся совесть вызывала у них только презрение — она была симптомом позорной слабости.

Ричард II становится трагическим героем именно с того момента, когда начинает задумываться над тем, какова была прожитая им жизнь. У этого первенца новой трагедии нет еще склонности к философским суждениям, он еще не может связать свою бедственную судьбу со своей виной, с общим строем жизни, в которой он царил, и все же мысль короля движется в этом направлении.

Слушая, доносящиеся в тюремное подземелье нестройные звуки музыки, король с горькой иронией говорит:

Я здесь улавливаю чутким ухом

Фальшь инструментов, нарушенье строя,

А нарушенье строя в государстве

Расслышать вовремя я не сумел.

Слова эти носят еще слишком общий характер, и все же от них тянется нить к трагическим признаниям Гамлета и Лира. И не потому, что король начинает улавливать дисгармонию времени — на основе одной фразы делать такой вывод нельзя. Главное в другом: Ричард II в последние минуты жизни предается раздумьям (а это для героев хроник совсем необычно) и делает их предметом человеческую мысль.

«Проснись, мой мозг!» — воскликнет Гамлет. «Я ранен в мозг»,— воскликнет король Лир.

Первым это слово — мозг — произнес Ричард II.

Представим, что мой мозг с моей душой

В супружестве.

Деятельная, напряженная, всеохватывающая мысль станет важнейшим атрибутом трагедий Шекспира. И если в «Ричарде II» в финальном монологе короля говорится только об общих свойствах мысли и об относительности суждений разума, то тут дело не в содержании раздумий короля, а в том, что открыт второй, рядом с реальностью существующий, огромный мыслительный мир, в котором, собственно, и будут происходить душевные драмы героев и откуда снизойдет свет истины...

Так в «Ричарде II» хроника приближалась к жанру трагедии. Но это было лишь важной тенденцией драмы, которая в целом еще оставалась в лоне старого жанра.

Субъективная драма короля не поднималась до масштабов подлинной трагедии. Король уходил из жизни с наивной фразой на устах:

Душа, с греховной плотью распростись,

Твой трон на небе,— отлетай же ввысь!

А сама пьеса завершалась традиционным для хроник мотивом нового престолонаследия.

Но за этим кажущимся политическим умиротворением страны таились новые острейшие конфликты.

Зрелость мысли драматурга подсказывала ему, что, оставаясь в пределах «королевского кругозора» и рыцарской среды, искать объективное решение проблемы — король и нация, государство и народ — нельзя. Для этого нужно было выйти из замкнутого круга крепостных стен на простор жизни.

Шекспир сделал это в последних хрониках: «Генрих IV» (в двух частях) и «Генрих V».

Правда, в «Генрихе IV» этот простор жизни не так уж широк — удушающей атмосфере феодальных замков противопоставлена лишь вольница веселого кабака, а жестокой своре лордов-честолюбцев — сэр Джон Фальстаф со своей разгульной ватагой. Но и этой параллели оказалось вполне достаточно, чтобы обнажилась узость и обособленность борьбы феодальных родов. То, что в ранних хрониках заполняло всю действительность и воспринималось как трагедия нации, получив «фальстафовский фон», теряет свой «абсолютный» смысл, перестает заслонять собой все аспекты жизни. Драматург обретает позицию, с которой можно заглянуть в «корень вещей».