Убийство Ричарда Ланкастера

Современники свидетельствовали: «...стоило появиться Фальстафу, Гарри, Пойнсу и остальным, как уже не хватало места — столько набивалось публики. Фальстаф заставлял толпу надолго прекращать щелкать орехи». Стоило приумолкнуть — не то можно было недослышать очередной шутки сэра Джона!

После сцен гонора и злобы подмостками завладевали забористый юмор и язвительная насмешка. На весь театр острил, гоготал и буйствовал комический титан Шекспира. Питали его веселье не только эль и ростбиф, а живительные соки жизни. Казалось, этот полурыцарь-полубродяга источал смех и бодрость не только сам по себе, но и от имени всех окружающих. Недаром он говорил: «Я не только сам остроумен, но и пробуждаю остроумие в других».

Ричард Глостер воспринимается титаном потому, что противостоит другим людям — он для всех устрашающий монстр. Джон Фальстаф воистину титан потому, что может вместить в себе жизнелюбие всех людей, войти в любую компанию и стать ее душой.

Упорно взлезая на вершину жизни, Ричард Глостер не знал цены самой жизни — он соблазнял красивейшую женщину и радовался не тому, что овладеет ею, а тому, что обманул ее; он проглатывал стакан вина, но не для того, чтобы ощутить сладость хмеля, а для того, чтобы взбодрить свою приувядшую воинственность.

Джон Фальстаф, беспечно спустившись на дно жизни, обнаруживал здесь, у самых истоков, ее самоценность, и для него женщина сама по себе таила прелесть, а вино само по себе было истиной. Он постарел и ожирел, этот плут, но жизнелюбие его не приутихло, потому что, любя жизнь, он был любимцем жизни.

В этом заключается философия Фальстафа: не искать цель жизни, а ощущать ее самоценность. И этому радоваться, от этого испытывать все новые и новые приливы жизненной энергии, и расплескивать эту энергию в шутках, в играх, в озорстве, в застольных речах и дурацких затеях. Фальстаф, со всеми своими икотами, отрыжками, жиром и потом, менее всего фигура бытовая, менее всего забулдыга, враль и бабник. Если хотите, он — все это, но в высшем смысле, когда телесное начало возведено в разряд главных источников человеческой жизнедеятельности, а значит, и духовной силы. Ведь сказал же Монтень, имея в виду один из органов человеческого «низа»: «Он — вершитель и исполнитель единственного бессмертного деяния смертных».

В хронике «Генрих IV» злобной силе феодалов были противопоставлены не столько патриотические порывы честных лордов (колесо фортуны не раз обращало их в насильников и убийц), сколько безмятежное, но уже достаточно прочное здоровое жизневосприятие, которому органически чужды исступленность, жестокость и спесь — все эти «добродетели» феодального рыцарства.

Фальстаф столь же целостная натура, как и действующие в хрониках лорды, но то, чему служат рыцари всерьез и истово, для Фальстафа — объект глумления и забав. Ум его — от самых живых инстинктов, логика — от изворотливости, а истинно для него то, что приятно.

Так без чуждого ему мудрствования Фальстаф утверждал тот взгляд на мир и человека, который был резко противоположен догматическому и аскетическому мировоззрению феодальной эпохи.

Шутки и забавы Фальстафа имели своим предназначением не только увеселение народной аудитории — они говорили о переизбытке жизненной энергии. Фальстаф давал ей полную волю; у него все удваивалось, утраивалось, удесятерялось — он ел и пил больше, чем другие. Казалось, одной порции жизни, предоставленной каждому человеку, ему было недостаточно. Он искренне хотел быть «колоссом», гигантом, легендой, таким, чтобы «одним махом семерых убивахам», и если ему не удавалось сделать это реально, то спасало воображение, а коли ему не верили, то он не очень огорчался. Не ради же корысти он врал, а потому, что так эффектней получалось, так пришлось на язык. Фальстаф — остряк и фантазер был, конечно, и артистом. Но опять же не тем злобным Росцием, который притворялся, нагло лгал и коварно обманывал Людей. Нет, Фальстаф был артистом от переизбытка жизненных сил.

С каждым из своих партнеров и товарищей толстый рыцарь оборачивался какой-то иной гранью своего характера, и граней этих было множество. Вспомним слова А. С. Пушкина: «Но нигде, может быть, многосторонний гений Шекспира не отразился с таким многообразием, как в Фальстафе, коего пороки, один с другим связанные, составляют забавную, уродливую цепь, подобную древней вакханалии».