Не глумится ли Гамлет над своими недавними идеалами?

Не глумится ли Гамлет над своими недавними идеалами? И не стаскивает ли восторженную философию гуманизма на грязную землю? Человек — «квинтэссенция праха». Это звучит замысловато. Но смысл философского термина понятен. Тлен, гной, труха—вот что есть человек при ближайшем рассмотрении. Не homo sapiens вообще, а конкретный человек — Розен- кранц, Гильденстерн, Полоний, Клавдий.

Но открыть такую правду и успокоиться — не в этом ли высшая подлость и трусость? В Гамлете вскипает злость, злость на самого себя. Скорее бы остаться одному: сорвать с себя шутовскую маску и надавать себе пощечин. Бранным потоком рвутся из груди слова: «холоп и негодяй», «тупой и жалкий выродок», «осел».

Я, сын отца убитого, на мщенье

Подвинутый из ада и с небес,

Как проститутка, изливаю душу

И громко сквернословью предаюсь,

Как судомойка!

Тьфу, черт!

Наше представление о сдержанности и рационализме Гамлета явно неточно. Гнев на убийцу отца у Гамлета не приутих. Нисколько. Именно гнев придавал злость и горечь его шутовским эскападам, а ныне снова вырвался на волю и готов все сокрушить: попадись сейчас принцу король, и, без дальних отлагательств, кровь была бы пролита.

Но на самой гневной точке самоуничижения, когда, кажется, должен вступить в свои права меч, Гамлет восклицает: «Проснись, мой мозг!»

Порыв к мщению, сохранив свою неумолимость, обращен в идею и взят под контроль разума. В этом весь Гамлет. Как ни явственны были слова Призрака, «нужны улики поверней моих» — так заканчивает Гамлет свой монолог. Ему необходимо конкретное подтверждение убийства — саморазоблачение Клавдия.

Актеры сыграют перед королем сцену убийства герцога Гонзаго в том виде, как описал ее Призрак. Пьесу досочинил и, возможно, отрепетировал сам принц. Дрогнет ли совесть короля?

Чтобы найти такой ход, нужно быть Гамлетом, то есть знать силу воздействия искусства на человека и уметь читать человеческие души.

Решив заманить короля в мышеловку, принц покидает сцену. Следует короткая экспозиция третьего акта с очень важным признанием короля:

Ведь щеки шлюхи, если снять румяна,

Не так ужасны, как мои дела.

То, в чем Гамлет должен был еще убедиться, мы уже узнали: король преступен,

... Гамлет быстрыми шагами возвращается на сцену. Возбуждение, которое он только что пережил, внешне уже не заметно, оно ушло в глубины сознания и теперь пульсирует сильными, почти осязаемыми приливами мысли. «Быть иль не быть, вот в чем вопрос...»

Вот оно, колебание волн, колебание воли.

Знаменитый монолог Гамлета — сгусток всех его дум, всего пережитого. Он может стать итогом его бытия. Что велит воля?

Достойно ль Терпеть без ропота позор судьбы Иль надо оказать сопротивленье, Восстать, вооружиться, победить Или погибнуть? Умереть. Забыться.

Откуда этот неожиданный, резкий поворот мыслей: «Умереть. Забыться»? Неужели от «сонливой лени», которая только что была так беспощадно заклеймена?

Но как жить в мире-тюрьме, видя

...ложное величье

Правителей, невежество вельмож,

Всеобщее притворство, невозможность

Излить себя...

Здесь — самая сердцевина трагедии сознания. Пробудившееся, оно познало не только зло жизни, но и неодолимость зла. «Удар кинжала» — в устах Гамлета эти слова имеют именно этот горестный смысл. Трагедия сознания вела к смерти.

Невозможность излить себя — вот оно, впервые осознанное великое горе от ума. Лихорадочно мятущаяся мысль; мозг, освобожденный от прежних иллюзий, жаждущий активности, замкнут в самом себе. А ведь не реализованная духовная сила становится слабостью, не подтвержденная истина уже сомнительна...

Чаши весов — «быть» или «не быть» — в сознании Гамлета все время колеблются. Так мышление может попасть в круговорот дурной бесконечности. Порвавшись, «связи времен» оборвали, спутали и нити сознания. А это грозит уже безумием, не притворным, а истинным, ведет к трагическому смятению духа. «Трагедия — в противоборстве двух равно человеческих начал, в том, что Знающий человек обречен быть бездеятельным человеком»,— пишет о духовных муках Гамлета Л. Пинский, и критик прав. Но он не прав, считая, что «безумно, непоследовательно все поведение героя при дворе, после того как (еще в первом акте) он — для самозащиты и для достижения цели — принял решение притвориться безумным», что «грань между безумием мнимым и действительным в речах трагически больного героя — нередко зыбкая, спорная».

Да, грань зыбка, и все же не затемненное сознание, а проснувшийся мозг движет поступками Гамлета, ведет его к достижению цели, а это значит, что в противоборстве. Знающего человека с бездеятельным побеждает (ценой мук и самой жизни). Знающий и Деятельный человек.

Безумие, как отчаяние разума,— вот в каком смысле может быть употреблено это слово, и такое безумие действительно охватывает сознание принца. Но не никнет сила жизнедеятельности, которая является для Гамлета уже не радостной стихией бытия, а порывом героического долга. И мысль ему нужна теперь не та, «что малодушничает» и «губит замыслы с размахом», а та, что, пройдя все круги ада, говорит себе: «Довольно!» и, обогащенная и ожесточенная, ведет к действию.

Все проверяется заново. Решительно отвергнута любимая, позволившая врагам Гамлета использовать ее в своих целях. И столь же решительно приближен друг:

Горацио, ты изо всех людей,

Каких я знаю, самый неподдельный.

Вот она — новая цена человека:

В тебе есть цельность.

Все выстрадав, ты сам не пострадал.

Сказанное о друге может быть отнесено и к самому Гамлету.

Неподатливость. Сохранить эти качества там, где жизнь — тюрьма, уже подвиг.

Блажен, В ком кровь и ум такого же состава. Он не рожок под пальцами судьбы, Чтоб петь, смотря какой откроют клапан.