Земли королевства отмерены в точных долях

Земли королевства отмерены в точных долях, пусть дочери произнесут свои «клятвы любви». Начинает Гонерилья. Ее признание — раздутый риторический эвфуизм, нагромождение пустых метафор. Но ухо Лира не слышит фальши. Король принимает и напыщенную риторику Реганы. Очередь за Корделией: что скажет младшая, любимая дочь? И следует знаменитый ответ: «Ничего, милорд».

Но прежде чем бросить эту дерзость в лицо королю, Корделия, слушая лживые клятвы сестер, сказала про себя: «Любовью я богаче, чем словами». И ее ответ королю — открытый протест против самой дворцовой помпы, против публичности излияния дочерних чувств и грубой их «оплаты по заслугам».

Не уличая впрямую сестер в криводушии, Корделия делает это, назвав себя «прямодушной». Прекрасное, любимое Шекспиром слово, которое он в 66-м сонете требует не путать с простотой.

Но Лир оглушен собственным величием и не различает интонации человеческих голосов. Он грозный страж извечных, неколебимых законов и готов свирепо покарать каждого, кто их нарушит. На Корделию и вступившегося за нее Кента король обрушивает яростный гнев. Старому боевому другу брошено: «Подлец! Изменник!», «Низкий раб!» Любимой дочери сказано: «Ты лучше не являлась бы на свет, чем раздражать меня!» Корделия проклята. Кент чуть не зарублен, и оба изгнаны.

справедливые законы жизни

действуя как будто от их имени, он сам же их жестоко попирает

Внять словам Кента — значит усомниться в своей мудрости, согласиться с тем, что устами короля глаголет не только истина. Этого Лир не сделает. Вот его ответ Кенту:

Ты убеждал нас слову изменить, Чего за нами раньше не водилось. Ты волю нашу с мыслью разлучал, Что не мирится с нашею природой.

В четырех строках король четыре раза говорит о себе во множественном числе. Он мнит себя владыкой мира, выступающим от имени Вечности.

С престола он сходит победителем. Кажется, за всю свою долгую жизнь он никогда так грозно и величаво не подтверждал законов, которыми держится мир: да возлюбят чада отца своего и да покорится подданный государю. И да пребудет навеки, до последних дней своих, на вершине жизни Король!

Пусть Лир снял с себя корону: он — король, и слово его свято. Но Лир слеп в эти минуты. На самом деле тут торжествует не истина, а произвол, деспотическая воля, покинувшая пределы здравого смысла.

Ложь и правда сложно переплелись в этой могучей натуре: изначальные, справедливые законы жизни узурпированы Лиром; действуя как будто от их имени, он сам же их жестоко попирает; при всем величии своем дает право назвать себя «беспутным деспотом».

триумф легендарного короля

на самом деле было лишь монументальным представлением

«В Лире действительно сильная натура,— писал Н. А. Доб-ролюбов,— и общее раболепство перед ним только развивает ее односторонним образом — не на великие дела любви и общей пользы, а единственно на удовлетворение собственных, личных прихотей. Это совершенно понятно в человеке, который привык считать себя источником всякой радости и горя, началом и концом всякой жизни в его царстве».

Все запутано и в сознании самого короля, поэтому «он переносит прямо на свою личность весь тот блеск, все то уважение, которым пользовался за свой сан».

Шута не было в сцене сошествия с престола; будь он рядом, он назвал бы поступки Аира «глупостью». Но Лир не глуп: это глумится и смеется над ним история.

То, что выглядело триумфом легендарного короля, на самом деле было лишь монументальным представлением, в правду которого верил лишь сам протагонист; его же партнерши, как только ритуал завершился, поснимали с себя маски и заговорили своими голосами. О возлюбленном отце и великом монархе было сказано, что он «сумасброд», страдает вспышками старческой раздражительности, что необходимо оградить себя от его своеволия.