Себастьян и Антонио — это ненавистные Шекспиру циники

Себастьян и Антонио — это ненавистные Шекспиру циники. Им нельзя отказать в реалистичности взглядов — остров, действительно, пустынен, и надежд на спасение Фердинанда почти нет. Но разве люди, живущие без всякой веры в доброе начало, не опасны? Ведь всякое злодейство имеет своей предпосылкой подобную «трезвость взгляда» — вспомним, что Регана, Гонерилья, Яго или Эдмунд гордились тем, что одолели в себе «иллюзии».

Поэт не может встать целиком и на сторону их антагониста Гонзало, сколь ни симпатичен ему этот «старый честный советник» (так Гонзало назван в списке действующих лиц). Гонзало чтим Просперо за доброту и ум. И все же учиться у этого мудреца Просперо нечему: Гонзало — гуманист раннего этапа, его прекраснодушие трогательно, но наивно беспомощно и в чем-то даже комично.

Развивая перед Антонио и Себастьяном свои планы возрождения «золотого века» на пустынном острове, Гонзало говорит:

Устроил бы я в этом государстве

Иначе все, чем принято у нас.

Я отменил бы всякую торговлю,

Чиновников, судей я упразднил бы,

Науками никто б не занимался,

Я б уничтожил бедность и богатство,

Здесь не было бы ни рабов, ни слуг,

Ни виноградарей, ни землепашцев,

Ни прав наследственных, ни договоров,

Ни огораживания земель.

Никто бы не трудился: ни мужчины,

Ни женщины. Не ведали бы люди

Металлов, хлеба, масла и вина.

Но были бы чисты. Никто над ними

Не властвовал бы...

рассуждения Монтеня о жизни каннибалов

здесь, действительно, почти дословно повторяется то, что сказано в «Опытах»

И далее:

Все нужное давала бы природа — К чему трудиться? Не было бы здесь Измен, убийств, ножей, мечей и копий и вообще орудий никаких.

Этот монолог издавна сопоставляется с рассуждениями М. Монтеня о жизни каннибалов. И здесь, действительно, почти дословно повторяется то, что сказано в «Опытах» французского гуманиста. Если Шекспир времен «Сна в летнюю ночь» мог исповедовать идею всеблагой природы, то после «Гамлета» и в особенности после «Тимона Афинского», после того, как были открыты трагические бездны времени, рухнуло и само идиллическое представление об изначально и абсолютно доброй природе человека.

Просперо не так наивен, чтобы создавать «золотой век» на земле, принадлежащей

Сикараксе и Калибану. У него иной план — воссоздать на острове «ячейку» реального бытия. Ариэль усыпляет короля Алонсо и его советника Гонзало. Себастьян и Антонио бодрствуют. Перед нами спящий венценосец и его жестокосердный, жаждущий власти брат. Именно в такой ситуации Клавдий умертвил короля Гамлета. Да и Макбет заколол короля Дункана спящим.

И вот теперь Антонио, точно леди Макбет, нашептывает нерешительному Себастьяну:

Мое воображенье Корону видит на твоем челе.

Просперо устраивает ловушку честолюбцам, и они действуют так, как «полагается» им действовать. Антонио уже занес меч над королем, а Себастьян — над его советником. Происходи дело в Эльсиноре, Дублине, Лондоне или в каком-либо другом реальном месте, кровь несомненно пролилась бы. Но для того Шекспир и замыслил свою фантазию, чтобы над правдой восторжествовала Истина.

странная и торжественная музыка

сверху, как высшее существо, появляется невидимый врагам Просперо

Под звуки музыки является невидимый Ариэль и пробуждает Гонзало, тот будит короля, и убийство предотвращено. И хотя заговорщики не отказываются от своего замысла («Итак, сегодня ночью все свершим!» — говорит Антонио), над коварством земных расчетов тут торжествует иная, более высокая сила, ее основа — возмущенное нравственное чувство, ее оружие — поэтическая символика.

Снова раздается «странная и торжественная музыка», и сверху, как высшее существо, появляется невидимый врагам Просперо. Он приводит с собой «странные фигуры» — кукол в человеческий рост.

Фигуры явились не для развлечения короля и его свиты, а для того, чтобы показать власть предержащим их полное бессилие перед всемогуществом Просперо. «Урок» начинается с буффонады: как только король и его приближенные собираются приступить к еде, происходит смешной трюк — еда не попадает им в рот, ее выхватывают куклы-невидимки.

А затем Просперо сменяет язвительную насмешку на грозный гнев. Грохочет гром, сверкает молния, влетает чудовище Гарпия (это Ариэль), и в воздухе гремят гневные слова возмездия: «Я на безумие вас обрекаю...»

Преступники размахивают оружием, но поражают только воздух: земное зло, земная сила там, где владычествуют «благие силы», не действуют. У злодеев мутнеет разум. Как говорит Гонзало,

Все трое обезумели. Их мозг

Давно отравлен ядом преступленья.

осуществление своих намерений

поистине было злоупотребление разумом

Важная мысль: злодейство подобно безумию, это болезнь духа.

Сколько ума истратили на осуществление своих намерений Ричард, Яго, Эдмунд — это поистине было злоупотребление разумом. И разве не должны «благие силы» лишать человека его сильнейшего оружия — способности мыслить, если эта способность употребляется во зло?

В этом символический смысл удивительной сцены, в которой Просперо, великий «устроитель игр», демонстрирует могущество «благих сил», перед которыми земное зло мелочно и немощно.

И вас на этом острове пустынном

От моего проклятья не спасет

Ничто — одно лишь разве покаянье

И праведная жизнь!

Существенная для гуманизма оговорка. Гуманизм стремится не к уничтожению врага, а к возвращению человека к его доброй природе — через нравственное потрясение. Столь крайние понятия, как возмездие и милосердие, сближаются.

жестокие муки совести

Мысль эта выражена в символическом действии

Когда в конце драмы Просперо решит отречься от своей «разрушительной науки», то есть от грозного оружия возмездия, он скажет:

Хочу лишь музыку небес призвать,

Чтоб ею исцелить безумцев бедных...

Но для этого «безумцы» должны познать страдания и жестокие муки совести. Мысль эта выражена в символическом действии: на сцену выходят безумные Алонсо, Себастьян и Антонио, «делающие судорожные движения». Следует пантомима «душевных мук». Просперо очерчивает круг, в который входит вся троица, застывая «деревянными болванами». Вот во что обратила земных владык великая поэзия, говорящая от имени человечества и человечности. Таково возмездие за попрание главного закона бытия: разум неправомочен действовать без морали.

А затем свершается акт милосердия. Просперо не забывает вины злодеев — и того, что Алонзо «поступил бесчеловечно», и того, что брат короля Себастьян «был соучастником злодейства». Особенно суров он к своему брату Антонио. И все же он прощает своих врагов и возвращает им разум.