Шекспир резко меняет тональность действия

Шекспир резко меняет тональность действия — из сферы большой политики оно переходит в мир личных переживаний. И когда рядом с патетикой притворных чувств раздается голос живого человеческого горя, пошлая театральность балаганной инсценировки становится особенно очевидной.

Прекрасна молитва матери, королевы Елизаветы, обращенная к камням темницы:

Ты, камень старый, пожалей малюток... С детьми моими ласков, Тауэр, будь!

.. . Кто хаживал по плитам Тауэра, знает, что здесь гнездятся только мрак, тлен, сырость и могильная тишина. И еле ползают, на короткий миг взлетая, ожиревшие вороны.

Нас повели по узкой и крутой каменной лестнице, тяжело отвалилась дверь кованого железа, и мы оказались в мглистом каменном мешке: каменный пол, такие же стены и потолок; из камня сложен стол и каменное возвышение для ложа; у самого потолка узкое маленькое окошко.

Здесь были задушены двое мальчиков.

Их губы, как четыре красных розы

На летней ветке, целовались нежно.

Молитвенник лежал на их подушке .. .

Убийца, говоря о содеянном, плакал, но для короля это было лишь «доброй вестью», которая пришла вместе со второй «доброй вестью» — «простилась королева Анна с миром» (тоже «дело техники» того же мастера).

голос материнского укора

в сцене вдов эмоционально крепнет, сквозь скорбные слова

Новый монарх спешит сочетаться браком с сестрой убитых принцев — малолетней Елизаветой. Это еще один ход великого стратега: ведь Елизавета — единственная оставшаяся в живых законная наследница престола.

Король шел к суженой «веселым женихом». Он вступил на женскую половину замка в момент, когда все здесь живущие рыдали.

Было сказано, что хроники, по преимуществу, мужские пьесы. В этой картине действуют только женщины, но все они вдовы. Одна за другой они садятся на землю (Шекспир трижды повторяет эту ремарку), как на могилы своих мужей, братьев и сыновей, и стеная и плача, шлют проклятья «черному маклеру ада». Особенно трагичны слова герцогини Йоркской — матери Ричарда Глостера; он — убийца ее сына Кларенса, он убийца ее внуков... Она могла бы предупредить злодейства: когда б его «в утробе окаянной задавила.. »

Впервые зазвучавший в мольбе к камням, голос материнского укора в сцене вдов эмоционально крепнет, сквозь скорбные слова доносятся глухие клокотанья, в ярости бранных слов слышны интонации трагических заклятий. Не вступает ли в хронику противоборствующая нравственная сила, не начало ли это темы совести?..

В ответ на стенания и проклятия венценосец отдает громкий приказ:

Тревогу бейте и трубите, трубы,

Чтоб небо не слыхало глупых баб,

Что лают на помазанника божья!

совесть Ричарда Глостера

страх разбудил ее в этой темной душе

Да, он победил и щеголяет теперь без надоевшей маски. Не баб же опасаться! Не страшится король и мятежников, собранных Ричмондом, ведь его войско в три раза больше.

И все же творится что-то странное.

К нему во сне явились все те, кто пал от его руки или от рук подосланных им убийц. Ричард мечется и бредит. В этом каменном сердце, о которое можно было точить нож, что-то треснуло: у Ричарда Глостера... смятенье чувств!

Убийца я!

Бежать? Но от себя? И от чего?

От мести. Сам себе я буду мстить?

Увы, люблю себя. За что? За благо,

Что самому себе принес? Увы!

Подлец я! Нет, я лгу, я не подлец!

Шут, похвалил себя. Шут, не хвались.

У совести моей сто языков...

Это слово — совесть — сказано Ричардом Глостером впервые. Неужели страх разбудил ее в этой темной душе? Неужели страх заставит Ричарда направить взор вовнутрь? Во благо ли себе он совершил все убийства и поднялся на трон или во вред?

слова наемного убийцы

выраженные, правда, не стихами, а прозой

Скорее сам себя я ненавижу

За зло, что самому себе нанес!

Но обратим внимание — в душе Ричарда ожила совесть, у которой не один, а «сто языков». Эти тонкорунные тенета недолго держат в своем плену короля. Не в сновидениях решаются судьбы королевства, а на поле битвы. Ночные потрясения завершаются неожиданным выводом:

Да не смутят пустые сны наш дух: Ведь совесть — слово, созданное трусом, Чтоб сильных напугать и остеречь. Кулак нам — совесть, и закон нам — меч.

Красиво сказано! Но мы где-то уже слышали подобное. Это были слова наемного убийцы, выраженные, правда, не стихами, а прозой, но мысль была та же: «Совесть — опасная штука. Она превращает человека в труса... Совесть — стыдливый, краснеющий бес, который бунтует в человеческой груди и мешает во всех делах...»

Наемный убийца — подонок и доброхотный убийца — король рассуждают одинаково, только первый идет на свои «дела» по крайней нужде, а второй потому, что «Ричард Ричардом любим».

Моральный суд Шекспира

над Ричардом III суров и непреложен

Моральный суд Шекспира над Ричардом III суров и непреложен. Совесть, царапнув душу короля, ничего в ней не изменила. И все же слова Ричарда: «. . .себя я ненавижу за зло, что самому себе нанес» имеют немаловажный смысл. Нанося зло другим, он (объективно) наносил зло и самому себе. Верша террор, Ричард обезглавил враждующие партии, но и способствовал их объединению. «Он сам спровоцировал свою судьбу, придав делу врагов, их интересу национальное значение».

Победа Ричмонда была предопределена отчасти и злодействами Ричарда. Те самые тени, которые тревожили сон короля, явившись во сне Ричмонду, сулили иное:

.. .Души Ричардом убитых

Пришли ко мне, победу возвещая.

Наглядная сценическая параллель, идущая еще от мистериальных традиций, была дана Шекспиром для ясности контраста: злодей Ричард — воплощение ненавистной тирании и политического авантюризма — и благородный Ричмонд, родоначальник династии Тюдоров, Генрих VII, заложивший основу первого национального английского государства.

Таков политический финал хроники, но ее нравственный смысл выходит далеко за пределы исторической темы.

старый драматический эффект

terribilita, когда герой трагедии наделялся кровожадностью

Ричард Глостер был первым титаном Шекспира, он возвышался над всеми окружающими его людьми — огромным умом, несгибаемой волей, страстным темпераментом. И все же подняться над своим временем, стать трагическим героем он не мог.

Породив множество трагедий, сам Ричард никакой трагедии не пережил и склонности к этому не имел: «Ведь совесть — слово, созданное трусом» — вот его окончательный девиз.

Народ безмолвствовал, взирая на его злодейства, зато глаголила Истина. И провозглашена она была с подмостков народной трибуны. Шекспир, создавая своего титана, одновременно развенчивал его, ибо, как скажет другой поэт, «гений и злодейство — две вещи несовместные».

Трагический герой рождался под пером Шекспира в образе другого короля — Ричарда II.

Старому драматическому эффекту terribilita, когда герой трагедии наделялся кровожадностью и устрашающей силой, было противопоставлено простое человеческое горе. Но проигранная жизнь короля черной тенью падала на всю нацию, и субъективно-трагическое приобретало всеобщее значение: открывалась страшная перспектива столетия братоубийственных войн, разорения и гибели.

Мускулатура действия «Ричарда II» напряжена, но здесь нет бесконечной череды убийств «Ричарда III», тут мышцы скручены как бы в один жгут, все сосредоточено на одном усилии — согнать с трона недостойного короля и передать корону достойнейшему из претендентов.

конкретная политическая цель

происходит неожиданный прорыв, и в центр трагедии выходит иная психологическая стихия

Но в действии, сконцентрированном на конкретной политической цели, происходит неожиданный прорыв, и в центр трагедии выходит иная психологическая стихия: пробудившаяся среди железа и камня, мечущаяся душа низложенного короля.

Исторический материал, которым в данном случае располагал Шекспир, имел ясно выраженную политическую тенденцию: Холиншед в своей хронике изображал Ричарда II дурным правителем, трусливым и лицемерным тираном, а герцога Болингброка — национальным героем. Если в «Ричарде III» захват трона, при всей грандиозности замысла, оставался личным, «частным» делом Ричарда Глостера, то в «Ричарде II» борьба за трон имела прямое отношение к судьбе страны в целом.

Этот широкий аспект темы «предметно» демонстрировался в постановке «Ричарда II» на сцене Королевского театра в Стратфорде-он-Эйвон (1964).

Трон — деревянное кресло с длинной узкой спинкой: он — словно готическая часовня на широком просторе английских земель.

Мы видим этот трон еще до начала представления, он стоит на высоком постаменте, а затем выходит король Ричард II и присаживается на него, именно не садится, а присаживается, облокотившись на ручку кресла и вытянув ногу. Затем четверо латников вносят трон с королем на помост, с которого тот наблюдает поединок между Болингброком и его противником. Потом трон красноречиво пуст, а на его остроконечный верх надета корона. И еще раз он пуст, но корона уже на голове Бо-лингброка, который пока еще не отваживается занять желанный престол и потому сидит со своими сподвижниками за общим столом.

центральная политическая идея пьесы

Главная драматическая тема хроники — вина короля Ричарда перед нацией

И, наконец, Болингброк, объявленный королем Генрихом IV, плотно и прямо восседает на троне; латники приносят узкий гроб с телом короля и ставят его изголовьем к подножию трона.

Так центральная политическая идея пьесы — борьба за власть — становится зримой. Трон — это ось, центр всего действия. 

Главная драматическая тема хроники — вина короля Ричарда перед нацией.

Монарху предъявлены тягчайшие политические обвинения. Задыхаясь, в предсмертной агонии герцог Гант, отец Болингброка, бросает в лицо королю:

.. .ты, больной помазанник, вручаешь

Свою судьбу беспечно тем врачам,

Которые тебя ж и отравили.

Кишат льстецы в зубцах твоей короны;

Она мала, как голова твоя,

И все же, хоть и невелик сей обруч,

Сдавил им ты великую страну.

(Перевод М. Донского)

старый рыцарский идеал

оставался в силе, и его живым воплощением был Болингброк

В чем же випа Ричарда II?

Мысль Ганта жестка и определенна:

Помещик ты, в наем сдающий ферму, А не король.

Речь идет о передаче земель Англии во власть откупщиков. Враждуя со старой когортой рыцарей, Ричард II окружил себя фаворитами, и «царственная щедрость» тут не знает границ. Король (это его собственное признание)

. . .каждый день под кров гостеприимный Сзывал по десять тысяч человек...

Ричард II занял престол с юных лет. Напомним время действия хроники — последние десятилетия XIV века. Еще жива память о легендарном Черном Принце, родителе Ричарда — этом образце рыцарской доблести и благородства. Но юный король не пожелал считаться с законами «эпических времен». Трон извратил его натуру: от природы не злой, Ричард стал человеком чрезвычайно своевольным и взбалмошным. Точно безобразно избалованный ребенок, он готов совершить любую жестокость, если встречает на пути своих желаний преграды.

Но старый рыцарский идеал еще оставался в силе, и его живым воплощением был Болингброк, с гордой уверенностью заявляющий родителю Ганту:

Во мне твоя отвага возродилась:

Она меня поднимет высоко.

Потеря Ричардом II трона

была предопределена объективным ходом истории

Болингброк возглавляет мятеж против нерадивого и ветреного короля. Притесняемый откупщиками, народ переходит на сторону Болингброка. Восстание в самые короткие сроки охватывает всю страну. Нигде Шекспир не говорит так вдохновенно о массе, поднявшейся против своего монарха. Рисуется эпическая картина грозной народной войны. И узнать об этом должен сам король:

Надвинув шлем на облысевший череп,

Восстали старики на вашу власть,

Мальчишки, говорить стараясь басом,

Напялили доспехи не по росту,

Чтобы идти войной на ваш престол;

Пономари и те хотят сражаться

И учатся, грозя короне вашей,

Гнуть лук из дважды гибельного тиса;

И даже пряхи ржавою секирой

Замахиваются на скипетр ваш.

Потеря Ричардом II трона была предопределена объективным ходом истории и, что примечательно в трагедии,— король, по существу, не борется за свои права. Он добровольно распускает свое войско, он почти без сопротивления передает Болингброку свою корону и покорно идет в тюрьму, зная, что гибель его предрешена. Король говорит:

Здесь Ричарда закат по воле рока, А там восходит солнце Болингброка.

А Болингброк уже не вспоминает о высоких идеалах, и речь его утрачивает поэтический строй. Все теперь подчинено практическим соображениям, все строго продумано, вплоть до как будто небрежно брошенной фразы о друге, который избавил бы его «от этого живого страха». Так решается судьба плененного короля Ричарда II.

И как-то незаметно для читателя герои меняются местами — полный благородных порывов Болингброк теперь, кажется, сидит не на престоле, а на скамье подсудимых, а гроб виновного перед всей нацией короля становится грозным укором новой власти.