Заслужил ли Полоний сам по себе казни или он жертва обстоятельств?

Глядя смерти в глаза, он уже и острит в этом духе — о толстяке короле, который откормил себя для червей, на червяка поймали рыбу, рыбу съел нищий, и вот король уже совершает «круговые объезды по кишкам нищего». Это прощальная шутка Гамлета. А вот его последнее обращение к Клавдию: «Прощайте дорогая матушка». Король поправляет: «Дорогой отец». Но Гамлет настаивает на своем: «Нет — мать. Отец и мать — муж н жена, а муж и жена — это плоть едина».

Итак, никаких иллюзий: его мать «едина плоть» «с убийцей и скотом». Его два школьных друга — тюремщики, уже запродавшие его труп. Дания — тюрьма.

Да, весь мир тюрьма. В следующем эпизоде Гамлет у датской границы — просматриваются горизонты другой страны, жизнь других народов. Правителями затеяна война из-за клочка никому не нужной земли, и в битве за нее погибнут тысячи.

Все мне уликой служит, все торопит ускорить месть.

Кажется странным, что Гамлет, окруженный тюремщиками, по дороге к собственной смерти, говорит о возмездии, реальные возможности которого как будто уже полностью утеряны.

Но остается идея возмездия, и, что чрезвычайно важно, сохраняя свою первопричину, она выходит за пределы личной трагедии и находит для себя новые и еще более основательные подтверждения. И если Гамлет вновь и вновь обрушивается на свою, склонную к созерцанию и анализу мысль, то не забудем, что именно работа мысли сомкнула личное с общественным, случайное свела с закономерным, а акт отмщения возвела в степень нравственного императива, сделала непреклонной по-требностью бороться.

Именно в этом смысл последнего философского монолога Гамлета: пылает душа, и растревоженная совесть уже не может не взять на себя ответственность за все, что видит перед собой мыслящая личность. Гамлет уже не в силах спокойно взирать:

... На двадцать тысяч обреченных,

Готовых лечь в могилу, как в постель,

Издалека их гонит призрак славы

В борьбе за землю, где не разместить

Дерущихся и не зарыть убитых.

О мысль моя, отныне будь в крови.

Живи грозой иль вовсе не живи.

Пусть мысль — еще не битва, но вошедшая в сознание идея битвы уже есть сила. Коль «мысль в крови» и жить ей только «грозой» или совсем не жить, то вопрос «быть иль не быть» получает ответ решительный и твердый: быть!

Краски трагедии становятся все более мрачными. В Эльсиноре от всего пережитого сходит с ума и гибнет Офелия. Вернувшегося домой принца встречает траурная процессия. Его ждут отравленный клинок и кубок с ядом.

Пятый акт трагедии — это ее реквием.

Тема смерти, начатая в комическом диалоге могильщиков и продолженная беседой Гамлета и Горацио, набирает силу в эпизоде похорон Офелии, а затем переходит в сцену подготовки гибели Гамлета, чтобы завершиться четырьмя финальными смертями — короля, королевы, Лаэрта и Гамлета. Простодушные мудрствования народных типов и содержательные речи просвещенных собеседников сменяются трагическим форте погребальной сцены и после небольшой ритмической паузы выливаются в вихревой кровавый финал.

По прошествии бурных, переполненных событиями, страстями и лихорадкой мысли четырех актов наступает неожиданный покой и вместе с покоем — ясность. Жизнь, в которой все смутно, запутано и нет сил связать концы с концами, вдруг получает прямые и точные ответы, если о ней судить с позиции смерти. Рушатся все условности, и каждая вещь обретает свою истинную цену.

Уже было сказано, что смерть уравнивает короля с нищим. Теперь эту же мысль о равенстве людей подтвердят сами бедняки. Раз все равны в смерти, значит все равны и в жизни. И пусть они, бедняки, копают могилу для утопленницы, потому что она дворянка («Не будь она дворянкой, не видать бы ей христианского погребенья»).— «...Насчет дворян — нет стариннее, чем садовники, землекопы и могильщики. Их звание от самого Адама...» Ведь в писании сказано: «Адам копал землю».

Хотя могильщики говорят о смерти, сцена эта полна юмора. Народный театр издавна был запанибрата с Курносой: ведь она одна давала свободу и равенство.

На кладбище и Гамлет настроился на философский лад с оттенком мрачноватого юмора. Ведь говорил же о смерти скептический мудрец века М. Монтень: «Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней...» Вот Гамлет и глядит ей в глаза, а точнее в глазницы. Как непрочны все земные кумиры! Вот череп политика придворного — к чему были все его интриги, хитрости? А может быть, это законник — где же теперь «его крючки и извороты»? А от скупщика земель всего только и осталось, что «голова, вся набитая землею».

«Размышлять о смерти — значит размышлять о свободе» — это тоже строка из Монтеня. «Благодаря этому мы окрепнем, сделаемся более стойкими».

Гамлет как будто проверяет себя, свои принципы. Смерть не страшит его, а учит мудрости. Даже на самой вершине славы действует единый уравнительный закон. Александр Македонский тоже может пройти весь круг превращений и стать затычкой пивной бочки: «Истлевшим Цезарем от стужи заделывают дом снаружи».

При этом Гамлету чужда мысль о том, что в жизни — все тлен и суета. Его рассуждения — образец целостного восприятия мира как единого материального процесса — с переходами живого в мертвое, высшего в низшее. Но Гамлет уже не питает иллюзий насчет улыбающейся материи. Для Гамлета материя мертва.

Картина мира омрачилась. Если раньше можно было возлагать надежды на любовь как на возможный источник равенства, то теперь таким источником видится только смерть. И все же от проницательного взора Шекспира не укрывается и нечто иное.

Гамлет замечает: «Клянусь богом, Горацио, за последние три года я заметил: время так подвинулось, что мужики стали наступать дворянам на пятки».

В пьесе дважды говорится о привязанности к Гамлету простых людей. Конечно, дистанция между датским принцем и мужиками-могильщиками огромна, и все же какие-то повороты мысли у них общие, и здравый народный смысл, пожалуй, единственное, с чем Гамлет готов считаться, и только народное острословие вызывает у него охоту самому поострить.

Появляется похоронная процессия: Гамлет узнает, что умерла Офелия. Пьеса завершается, кажется, что о принце Датском мы знаем все. И вдруг этот отчаянный вопль: «Я любил Офелию», яростная рукопашная с Лаэртом. Позже Гамлет осудит эту стычку — то был пароксизм душевной боли. В сумерках страдающей души горел последний светоч — любовь к Офелии. Теперь и он погас.

И все же сказать, что Гамлет спустился на край ночи, разбитый и одинокий, было бы несправедливо.

Вернувшись в мрачный Эльсинор, Гамлет с неколебимой твердостью скажет о своем враге:

Ему, как видишь, мало,

Убив отца и опозорив мать,

Быть мне преградой на пути к престолу...

Так разве это не прямой мой долг

С ним рассчитаться этою рукою...

Он скажет это своему другу и соратнику — верному Горацио. Отныне они уже не расстанутся. Весь акт, до последнего вздоха жизни Гамлета рядом с ним будет Горацио.

В мире всеобщей лжи это великое счастье — быть самим собой. И еще большее счастье быть с другом, как с самим собой. Как бы ни была могущественна мысль, она не свободна, если заперта в черепной коробке. Ей нужен выход, сочувствие, развитие, единомыслие. И Шекспир дал мыслям Гамлета этот выход, гласность — дал Гамлету Горацио.