Эпическое бытие

Эпическое бытие столкнулось с реальной действительностью, и король Лир сразу стал «тенью короля Лира». Но сам он этого не ощущает и настроен на привычный лад — ведь он по- прежнему носит звание короля, при нем сто рыцарей — его войско и двор, рядом, как всегда, веселящий шут, а новый слуга (переодетый Кент), назвав себя Человеком, исповедует ту здоровую и честную мораль, на страже которой Лир, по собственному убеждению, стоял всю свою жизнь. И если слуга Гонерильи назвал его не королем, а «отцом герцогини», то за это ему поделом всыпали, и снова все как будто встало на прежнее место. Королю еще невдомек, что сто рыцарей — лишь видимость силы, а остроты шута только с виду веселы, что же касается честной морали Кента, то он выражает ее не открыто, от своего имени, а скрыв лицо под маской незнакомого человека.

Королевская «патетика» пронизывает поведение Лира и его сотни. Это было отлично передано в знаменитом спектакле Питера Брука (1964).

Вот они ворвались горластой ватагой в замок Гонерильи — молодец к молодцу. Король, их вожак, возбужден от быстрой езды, в руке плетка; сбросив королевское облачение, Лир (Пол Скофилд) даже помолодел. Он бьет плетью по столу — пора обедать! — и валится в кресло. Кто-то из ратников, повернувшись спиной к королю, пыхтя, стаскивает с него сапоги, другой локтем вытирает стол, остальные уже развалились на скамьях и закатываются, слушая шута. А тот бесцеремонно уселся с ногами на стол и сыплет прибаутками; их горький смысл королю еще не очень ясен, а рыцарям и подавно. В замке стоит хохот. Кажется, это лихой отряд захватил чужое владение и сейчас начнет бражничать вместе со своим вожаком. Веселье в полном разгаре. И вдруг является герцогиня: королю и отцу брошены в лицо резкие слова, его действия названы «замашками» и «выходками», а веселое пиршество — «балаганом» и «кабаком».

Но титаны не дадут себя в обиду. Разгневанный Лир рванул крышку стола, рухнули железные кубки. Не дожидаясь приказа, рыцари пошвыряли скамьи и загрохотали кружками. Лирово войско пошло в поход: ведь на их стороне правда — дочь, повинуйся отцу! А Гонерилья бесстрашно стоит среди этого побоища. Шумом и гамом ее не устрашишь. Глаза отца и дочери встретились. Отныне они враги.

Действие вступает в свою вторую, драматическую часть.

Поворот резок и неожидан — только что все весело смеялись над словами шута о том, что король из своих дочерей сделал матерей и, дав им в руки розги, спустил с себя штаны, как вдруг это стало похожим на правду.

Видно, новая владычица британских земель вовсе не шутя говорила о том, что «старики как дети» и им нужен «легкой строгости» урок. То, что было дозволено королю, недозволительно престарелому родителю. Не нужна ему и сотня рыцарей — достаточно пятидесяти. И даже двадцати пяти,— добавит вторая дочь. Да и вообще он может обойтись без личной охраны. В замках его коронованных дочерей слуг предостаточно.

Отрекшись от власти, Лир полагал навеки сохранить «королевское звание», обрести право на полную независимость. А Гонерилья грозит «принять крутые меры». Разве сейчас не секут розгами былого короля? Прав шут: из великого старца хотят «сделать послушного отца».

Так «глупости» Дурака стали прозрениями, а королевская мудрость обернулась дурью. Лир потрясен:

Больней, чем быть укушенным змеей,

Иметь неблагодарного ребенка!

Семейное горе велико, и оно не только личное, ведь рвутся самые главные, кровные узы, пошатнулись законы природы, в которые Лир так твердо верил. Подобное он видит впервые. Он шлет проклятия дочери и, захлебываясь слезами, обещает вернуть себе былую мощь. Пока что в жизни им ничего не пересмотрено: случай с Гонерильей — единичное зло. Вторая дочь, несомненно, восстановит правду!

Но то, что не хочет признать типичным король, уже давно завладело миром. Об этом говорит Глостер: «Любовь остывает, слабеет дружба, везде братоубийственная рознь. В городах мятежи, в деревнях раздоры, во дворцах измены, и рушится семейная связь между родителями и детьми».