В XIX веке раскрылась поразительная способность шекспировского героя

Героев своих хроник Шекспир извлекал из народной памяти и старых летописей. Героев комедий рождало воображение поэта, питавшееся многими литературными источниками. Даже Отелло и Лир воспринимаются как величественные творения поэзии. Веря в живую правду страданий Отелло, мы все же смотрим на него как на художественный образ: обнаружить рядом с собой подобного рода личность представляется невозможным. А если нечто подобное встречается в быту, то весь ореол образца тускнеет: ревнивый муж только в просторечье зовется «Отелло». И не может быть уподоблен шекспировскому Лиру отец, ставший жертвой неблагодарности своих детей. Эти два героя — Отелло и Лир — создания поэтического гения, они несут свою большую человеческую правду на уровне романтической драмы или трагической легенды. Им не должно спускаться с этих высот.

Совсем по-иному воспринимается нами принц Датский: он для нас и не принц и не датский; мало того, он не кажется даже литературным героем. Ему сочувствуешь как другу, его слушаешь как учителя.

Когда историческая наука предлагает вести родословную Гамлета от образа средневекового рыцаря — мстителя Амлета, то эта гипотеза (сама по себе вполне основательная) — психологически не убеждает. Живой человек, наш Гамлет не нуждается в литературных реминисценциях.

Гамлета принято называть одним из вечных спутников человечества. И это свое свободное движение по широким горизонталям истории он проделывает лишь потому, что обладает способностью входить в «историю» нашей личности, в глубины человеческого сознания. Многовековое тяготение разноплеменных масс зрителей к Гамлету объясняется прежде всего силой его аналитического разума, который властно воздействует на мышление человека и научает отделять истинное от ложного.

«Проснись, мой мозг!» — вот девиз, с которым Гамлет вступает в трагическую (и деятельную) пору своей жизни. Происходит самый акт пробуждения самосознания, которое есть идейный итог многих предшествующих смутных догадок и мгновенных озарений Шекспира.

Для того чтобы «пробудился мозг», надо было пережить фиаско монархических утопий в «Генрихе IV» и очнуться от сладостных иллюзий «Сна в летнюю ночь».

Движение мысли к правде жизни шло медленными и трудными путями. Гениальная догадка юноши Ромео, сказавшего о золоте, что «оно убийств куда свершает больше, чем яд»; смутные томления духа венецианского купца Антонио, погруженного в «бессмысленную грусть»; саркастические сетования Жака-меланхолика, сулящего правдой прочистить «желудок грязный мира»; и наконец, самоубийство Брута, трагически осознавшего, что рокового хода истории личным подвигом не отвратить — таковы ступени подъема мысли.

Под пристальным взглядом поэта открывалась все более и более тревожная картина мира, но сама вера и нравственные идеалы оставалась твердой.

В канун создания «Гамлета» Шекспиром была сказана сакраментальная фраза: «Он человеком был». Этой высшей похвалы оказался удостоен тираноборец Брут в «Юлии Цезаре».

Слово «человек» станет для Гамлета (и для Шекспира) мерилом высшей оценки. Звания человека удостаивается тот, кто одолел в себе все дурное, низкое, «животное» (по терминологии Пико делла Мирандола) и стал для людей образцом доблести и благородства, примером истинной человечности.

Но «человек с большой буквы» — это не только нравственное кредо гуманизма, это и живая мыслящая личность.

Образ человека-мыслителя в английской драме уже существовал — им был Фауст Марло, но мыслительный процесс здесь как бы обособлялся от жизненных действий героя. Думы Гамлета неотторжимы от его бытия, они являются самой сутью его существования.

Сложнейшие движения мысли свободно просматриваются, потому что натура Гамлета при всей ее глубине и противоречивости поразительно открыта. Ромео и Джульетта полны искреннего пафоса, но они так захвачены друг другом, что им не до нас, мы, условно говоря, чаще видим их профиль, чем фас. Гамлет же почти всегда обращен к нам лицом.

Зачин трагедии с тревожной перекличкой караулов

ощущением «грядущих государству потрясений»

Умирая, принц Датский говорит:

А вы, немые зрители финала,

О, если б только время я имел,—

.. .я б вам рассказал...

(Перевод Б. Пастернака)

Произнесенные перед окружающими принца придворными, слова эти, по существу, обращены ко всей громаде зрителей. У героя было право на такое прямое обращение к живым людям, ибо он сам был живой и «душой» и «телом».

В «Гамлете» как бы синтезируется опыт, накопленный Шекспиром в трех жанрах — хронике, комедии и трагедии.

Зачин трагедии с тревожной перекличкой караулов и ощущением «грядущих государству потрясений», братоубийство ради захвата трона — все это типовые ситуации исторических хроник. Появление в этой сфере героя-мыслителя открывало обширнейший простор для суждений о судьбах государства и мира.

Опыт хроник ощутим и в самом портрете Гамлета; в известном смысле предтечей принца Датского был принц Уэльский (то есть будущий Генрих V). Юность Генриха, проведенная на воле, давала пример должного воспитания; на свободе рос и Гамлет. Но если Генрих, веселясь и бражничая, не забывал о своей будущей миссии венценосца, то Гамлет лишь мельком вспоминает о похищенной у него короне; его борьба с Клавдием менее всего имеет династический смысл.