Любовь-блаженство переживают Лизандр и Гермия

Романтический конфликт завершается после того, как пары окончательно определились: они покидают волшебный лес и уже не видят чудодейственных снов. В последнем акте Тезей, Ипполита и четверо любовников принадлежат своей среде и культуре — это вполне здравомыслящие, иронически настроенные люди, которые сейчас изощряются в остротах по адресу наивных актеров. Теперь про влюбленных не скажешь: «Воображенье их всегда сильней холодного рассудка».

Но если последний акт «Сна в летнюю ночь» состоял бы только из рассудочных, а то и злых реплик просвещенных зрителей в адрес нелепого и грубо сыгранного фарса, то романтическая и философская комедия лишилась бы своей стилевой цельности и идейной завершенности, а ее финал — с появлением Пэка и Оберона — казался бы искусственным.

Этого не происходит потому, что Шекспир, меняя стилистику действия, переводя его из романтического в фарсовый план, сохраняет внутри буффонной формы поэтический огонек.

Правда, пробиться этому огоньку на поверхность действия не просто. Творец новой драмы и нового театра создавал в сцене ремесленников двойную пародию — и на старомодную, несуразную трагедию с ее громоздкостью, напыщенными монологами, говорящими Стеной и Львом, и на балаганную игру с ее прказным пафосом, картинными жестами и наивными условностями. Погрузив зрителей на все четыре акта в мир поэзии, Шекспир теперь вволю смеялся. Но, смеялся добрым смехом, умиляясь наивной и святой вере самих исполнителей в то, что они изображают. А изображают они губительную историю о том, как запрет «отцов-врагов» привел пару влюбленных к смерти — историю разлада в любви, в чем-то близкую переживаниям основных героев комедии. Правда, молодые люди об этом не догадываются: очень уж потешно то, что происходит на сцене.

Стоя у стены «с растопыренными пальцами», Пирам — Основа говорит Фисбе — Дудке: «Целуй сквозь щель: уста твои так сладки». Фисба отвечает: «Целую не уста — дыру в стене!» Конечно, это смешно. Но и трогательно, даже по- своему поэтично.

гармонический мир комедии Шекспира

расколется на жестокую реальность и противопоставленную ей идеальную сферу

Эту же затаенную в буффонных формах трогательность и поэтичность можно услышать и в предсмертных монологах Пирама и Фисбы, хотя и тут Шекспир не может удержаться от пародийных поворотов:

Ты спишь ли, голубок? Как! Умер мой дружок? Проснись! Ты нем иль мертв совсем И очи тьмой покрыты? Твоя исчезла красота — Вишневый нос алее роз...

Спектакль ремесленников кончается веселым «бергамским танцем», явно занесенным в Англию труппами бродячих итальянских комедиантов. Этот танец заставляет вспомнить о словах Оберона, сказанных Пэку: «Мы с тобой вдвоем своею пляской землю всколыхнем».

Вот они сейчас, к финалу действия, и появились — Оберон и Пэк для того, чтобы сказать, что, мир подвластен им и что они всех влюбленных «светлым счастьем наделили». Так, мечтой о гармонии, завершает Шекспир свое самое светлое творение.

«Сон в летнюю ночь» — произведение единственное в своем роде; говоря языком комедии, это сама Природа, глянувшая на себя в зеркала озер и залюбовавшаяся собой. Светлая пора гуманизма выразила здесь себя в идеальной, поэтической форме.

Пройдет совсем немного времени, и гармонический мир комедии Шекспира потеряет свою целостность. Он расколется на жестокую реальность и противопоставленную ей идеальную сферу, на «жизнь в замке» и «жизнь в лесу», и хотя победа останется за гуманистической верой в гармонию, краски потеряют свою былую лучезарность.

Сдержанность, настороженность — вот что будет основной тональностью комедии «Как вам это понравится», написанной через четыре года после «Сна в летнюю ночь».

Как в старинной сказке, здесь злой старший брат (герцог Фредерик) ненавидит доброго младшего (Орландо) и, желая его смерти, сталкивает в поединке с звероподобным силачом. Но Орландо побеждает и затем удаляется в заповедный Арден- ский лес — место благородных изгнанников и простых сердец. За ним туда же, спасаясь от герцога, уходит и любимая Розалинда.

Теперь герои живут под сенью дерев на светлых лужайках. От этого беглецы большого мира не становятся аркадскими пастушками. Все они — живые люди, полные страстей, юмора и задора. Но, скрывшись от жестокой прозы и получив право на высокий строй чувств, они сдержанны в своих переживаниях и ценят затаенную страсть выше открытой. Кричат о своих чувствах здесь только простаки и комики.

В центре комедии — Орландо и переодетая мальчишкой Розалинда. Они встречаются в лесу, и юноша не сразу признает свою возлюбленную. Мальчишка предлагает ухаживать за ним, как за Розалиндой. Орландо охотно соглашается, подозрение уже закралось к нему в сердце. И начинается чудесная веселая игра, ведь любовь — это еще их тайна, которую они стараются скрыть друг от друга и даже от самих себя. Сколько недомолвок в словах, сколько очаровательного смущения во взгляде, сколько робости в интонациях и целомудрия в прикосновениях! Все скрыто и в то же время так явно. Юные чувства прозрачны и свежи. Лирические фразы оборачиваются добродушной иронией — не всерьез же объясняться в любви мальчишке! Забавные ситуации игры наполняются горячим и трепетным переживанием.

Все же, как ни веселы жители Арденского леса, их беспечный смех не заглушает печальных раздумий. Ими полон Жак — меланхолик. Впервые в шекспировской комедии появляется минорная нота — душевная горечь Жака, его глубоко осознанная печаль, облеченная в форму скептической грусти. Заставляя прислушаться к жалостным вздохам меланхолика, Шекспир одновременно подтрунивает над ним, не прощая этому задумчивому юнцу его бездеятельности, презрения к человеческим ра-достям и измену природе. Розалинда-мальчишка вызывающе кричит Жаку: «Я бы лучше хотел иметь шута, который веселил бы меня, чем опыт, который наводил бы на меня грусть».

Веселье, добытое ценой неведения,— прочно ли оно? И хотя веселое эхо Арденского леса заглушает в комедии диссонансы времени, можно уже предугадать, что «опыт» вскоре возобладает над «шутом». И печалей не миновать.

Серия веселых пьес Шекспира завершается комедией «Двенадцатая ночь». Как будто и тут, в Иллирии, безоблачно небо, пылают страсти, искрится юмор и пьянит вино. Тут тоже происходят веселые переодевания, затеваются забавные розыгрыши, и в игре торжествует любовь. И все же на этот раз в мир комедии входит «постороннее лицо», тип, не поддающийся комедийной «обработке»: над ним потешаются, его разыгрывают, и он (того не ведая) смешит зрителей, но при этом не теряет своей наглой важности, тупой самоуверенности и удручающей серьезности. Зовут его Мальволио, это дворецкий графини Оливии и знаменит он тем, что напрочь лишен остроумия.

Шекспир, кажется, впервые становится обличителем и пишет сатиру на пуританина, прозорливо разглядев в этой фигуре, в ее «антикомичности», опасную силу, которая задушит в жизни веселье, поэзию и вожделенную гармонию.

Слова сэра Тоби Белча, этого сородича Фальстафа, брошенные Мальволио: «Думаешь, если ты такой уж святой, так на свете больше не будет ни пирогов, ни хмельного пива», неожиданно станут пророческими. Ханжество, практицизм, спесь, тщеславие— все это очень скоро разъест беспечный и веселый мир комедий. И в стране Иллирии, созданной для веселья и счастья, под занавес прозвучат печальные куплеты шута Феста:

Когда я был и глуп и мал — И дождь, и град, и ветер,— Я всех смешил и развлекал, А дождь лил каждый вечер.

(Перевод Э. Липецкой)

Этот «дождь», повторяющийся через каждую строку всей печальной песенки Феста, говорил о том, что хорошая погода, хорошее настроение, тепло и свет ушли.

На следующий год после «Двенадцатой ночи» Шекспир написал «Гамлета».

Но движение к «трагическому периоду» своего творчества поэт начал шестью годами раньше, трагедией «Ромео и Джульетта».