Расставшись с гуманистическими иллюзиями, Шекспир увидел правду

Расставшись с гуманистическими иллюзиями, Шекспир увидел правду. Эта правда, породившая величайшие творения гения, была чудовищной и кровавой. Она трагически попирала истину.

Нельзя убивать людей в погоне за властью,— вопила Истина. Но их убивали — сотнями, тысячами. И это была правда.

Нельзя рушить любовь из-за родовых предрассудков,— вопила Истина. Но любовь рушили, и любовники гибли, и это была правда.

Нельзя, нельзя, нельзя,— продолжала вопить Истина, а правдой были обманы, жестокость, лицемерие.

Измучась всем, я умереть хочу.

Тоска смотреть, как мается бедняк

И как шутя живется богачу,

И доверять, и попадать впросак,

И наблюдать, как наглость лезет в свет

И честь девичья катится ко дну,

И знать, что ходу совершенствам нет,

И видеть мощь у немощи в плену,

И вспоминать, что мысли заткнут рот,

И разум сносит глупости хулу,

И прямодушье простотой слывет,

И доброта прислуживает злу.

Измучась всем, не стал бы жить и дня.

Да другу трудно будет без меня.

(Сонет 66, перевод Б. Пастеонака)]

Сон в летнюю ночь

все духи, от паутинки до Оберона, были голосами природы

И вот настало время «покинуть друга». Так неужели же оставить его трагически обескураженным, с выводом о всесокрушающем торжестве зла?

Исправить жизнь было не во власти поэта, рисовать же ее исправленной, сгладив углы и украсив добродетелью, он не мог. Правда должна была оставаться правдой.

Но он был поэтом, способным творить миры в своей фантазии. В этих мирах он был повелителем. Конечно, он не собирался навевать человечеству «сон золотой» — после «Гамлета» и «Короля Лира» это выглядело бы поэтической фикцией. Новые фантазии имели иную цель, им «пряжей» служили не хрустальные нити лунного света, и необыкновенные события разыгрывались не на зеленых лужайках. Мистерия, которую сотворила фантазия поэта, на этот раз имела своим местом действия пустынный и голый остров. Он походил на плац, где вершат суд.

В «Сне в летнюю ночь» все духи, от паутинки до Оберона, были голосами природы. В «Буре» природа оставалась инертной и молчаливой. Здесь все происходящее имело лишь один источник — повелевающую мысль Просперо. Мысль, которая не подчиняется обстоятельствам жизни и свободно выражает Истину. В реальном мире истина существует только как мысль, как нравственный критерий. Действенной силы она не имеет, осуществиться ей не дано.

Но она может восторжествовать в действительности, созданной фантазией поэта. Здесь будут царить не зло, а идеал, не прозаический расчет, а поэтическая мечта; не насилие, а нравственный императив.

Завязка утопической драмы Шекспира

не в ее предыстории, не в предательстве Антонио и бедствии Просперо

Завязка утопической драмы Шекспира — не в ее предыстории, не в предательстве Антонио и бедствии Просперо (это случай вполне обыденный), она — в рассказе Просперо о том, как он высвободил Ариэля из расщелины сосны, куда загнала духа колдунья Сикаракса.

Символический характер имеет сама эта история. Сикаракса-— космический образ мрака и злобы. Ариэль отказался выполнять «ее приказы скотские и злые», за что и был наказан. Ведьма умерла, оставив его в расщелине изнывающим от страшных мук. Просперо спас его и сделал своим рабом или, точнее, «исполнителем мысли», а если совсем точно—«исполняемостыо мысли».

Сам по себе Ариэль — чистая абстракция. Пэк был материален, телесен, он походил на десятки веселых английских пареньков. Ариэль же, «дух воздуха», — безличен. Свобода ему нужна лишь для того, чтоб сбросить с себя ярмо целесообразности действий, к которой его понуждает Просперо и которая самому «чистому духу» чужда. Ариэль существует в пьесе только как действенность мысли Просперо, он общается только с Просперо и его может видеть только Просперо. Когда, приняв облик Гарпии, Ариэль произносит гневную тираду, то это слова Просперо, а не его собственные. Когда он позволяет себе пошутить, то окружающим кажется, что острит кто-то из них самих. Лишь один раз Ариэль проявляет живое чувство, да и то с характерной оговоркой: «...будь я человеком, мне было бы их жаль».

Но не обладая индивидуальностью, персонифицируя в себе лишь «силу мысли», Ариэль чист, светел и добр. «Мой нежный, мой веселый Ариэль» — так называет Просперо своего духа. Самая мысль человека есть свет, радость, и, «улетая на свободу», Ариэль возвращается в мир светлой Природы, — все в тот же мир «Сна в летнюю ночь».

сфера общественной жизни

политических интриг, сферу низменных страстей

Буду я среди лугов

Пить, как пчелы, сок цветов,

Ночью лютик даст мне кров,

Там засну под крики сов;

Чуть зари услышу зов —

К ней помчусь быстрей ветров.

Радостной, радостной жизнью свободы

Буду я жить средь цветущей природы.

Но поэт отпустил «духа воздуха» в мир сказочной, светлой гармонии лишь после того, как Ариэль исполнил тяжкий и грубый труд возмездия, осуществил замыслы Просперо.

А замыслы Просперо громадны.

Они охватывают три сферы: сферу общественной жизни и политических интриг, сферу низменных страстей и область высокой духовности.

В складывающихся по воле Просперо обстоятельствах обнажаются жестокие и подлые натуры его врагов. С первой минуты действия на палубе во время бури выделяются двое персонажей; потеряв голову от страха, они осыпают матросов самой циничной бранью. Позже мы узнаем, что эти двое — Антонио, нынешний герцог Миланский, и Себастьян, брат неаполитанского короля Алонзо. В панике и сам король; только один советник Гонзало пытается сохранить присутствие духа. Фердинанд же, принц неаполитанский, на палубу не поднимается; впоследствии мы узнаем, что он первым смело прыгнул в волны с пылающего корабля.

Вся эта группа (кроме принца) оказывается на пустынном берегу. Король Алонзо сокрушается по сыну, которого считает погибшим. Антонио и Себастьян бросают иронические, а то и просто оскорбительные реплики в адрес Гонзало. Им ненавистно всякое философствование, ненавистен самый тип созерцательного, поэтического мышления Гонзало. Им претит его гуманность. Старому советнику остров кажется покрытым светлой зеленью, для них же он «голая земля бурого цвета». Они бессердечно уверяют короля, что сын его погиб; Гонзало же считает, что такая прямота «груба и неуместна».