Финал пьесы

Финал пьесы, как мы помним, посвящен помилованию злодеев; прощенными оказываются и пьяницы, а с ними и Калибан— единственный, кто подает надежду на раскаяние:

Тройной осел!

Дрянного пьяницу считал я богом!

Я дураку тупому поклонялся!

Этим словам можно было бы не придавать особого значения, если бы не одно любопытное обстоятельство. Мы расстаемся с Калибаном с несколько иным чувством, чем те, которые испытывали при встрече с ним. Не потому ли, что Калибан «выстрадал» свою подлость? Ведь он, при всей своей грубости и озлобленности, что называется, хлебнул горя. А страдание — показатель человечности. Чувственные инстинкты, неотделимые от человека, как бы обрели жизненный опыт. Последние слова Калибана: «Прощенье заслужу и стану впредь умней».

Остальные преступники подобного рода признаний не делают. Они молча выслушивают Просперо и заговаривают только при виде Калибана, повторяя почти то же, что говорили, впервые увидев Калибана, Стефано и Тринкуло: «Нельзя ли это чудовище купить...» Одним словом, все происшедшее нимало не потрясло эту компанию. Шекспира и не заботило их перерождение. Цель была иной — показать не только всесилие, но и великодушие гуманизма.

Программный монолог Просперо завершает словами:

...сломаю свой волшебный жезл И схороню его в земле. А книги Я утоплю на дне морской пучины, Куда еще не опускался лот.

окончание волшебного представления

Идеалы, попранные в жизни, восстановлены и показаны во всем своем нравственном величии

Волшебное представление закончено. Идеалы, попранные в жизни, восстановлены и показаны во всем своем нравственном величии и поэтическом блеске. И пусть они терпят фиаско в действительности: их реальная сила, их цитадель — в человеческих душах.

У силы добра нет устрашающей власти, нет точно выверенной стратегии, нет оружия, гарантирующего победу.

Разве торжествующая любовь Ромео и Джульетты не завершилась трагической печалью? 

Разве проснувшийся мозг Гамлета разрешил вставшие перед ним проклятые вопросы?

Разве негодующая истина Лира одолела жестокую правду?

Так, значит, добро это слабость, а не сила?

Да, это так, если судить о добре с позиций кровавого Ричарда, бездушного Монтекки, хитроумного Полония, коварного Яго, циничного Эдмунда. С позиций фурий зла — леди Макбет, Гонерильи и Реганы. Для них добро презренно, они сажают его в колодки, топчут, режут, уничтожают.

Но, нарисовав этот жуткий триумф зла, Шекспир одновременно сказал: «И видеть мощь у немощи в плену...»

Долговечен ли плен? На этот вопрос поэт не дает ответа. Он лишь называет добро «мощью», зло — «немощью» и создает утопический остров, на котором владычествует Просперо, обладающий такой громадной силой, что ей не уместиться на острове: ей нужна вся планета.

Утвердив идею победы идеала в «Буре», Шекспир сделал этот идеал своим главным заветом человечеству.

великое наследие Шекспира

было воспринято человечеством не сразу

Четыре последних года жизни драматург уже не притрагивался к перу. Он стал, как скажет про себя в эпилоге Просперо, «слабым грешным человеком», живущим в несовершенном мире.

Но мир этот был уже навеки обогащен тем, что несет в себе слово Шекспир.

Правда, великое наследие было воспринято человечеством не сразу. Искусство шло своими новыми путями. В момент творческого апогея Шекспира, когда был уже написан и сыгран «Король Лир», на европейском континенте родились два человека, которым суждено было сыграть огромную роль в жизни искусства, — Пьер Корнель и Харменс Рембрандт.

Через двадцать лет после смерти Шекспира — в 1636 году — Корнель показал в Париже свою трагедию «Сид». Началась эпоха классицизма. Вся предшествующая эстетическая культура отныне рассматривалась с позиций новой эстетики. Не избежал сурового суда и Шекспир. Адепты классицизма объявили его искусство варварским; все, что не укладывалось в нормы рационалистического мышления и не отвечало изысканному вкусу, отвергалось как бессмысленное и низкое. Один из английских авторов XVII века печально прославил себя, сказав об «Отелло»: «В ржании лошади или в лае дворового пса есть больше смысла и живого чувства, чем в этой трагедии Шекспира». Драматурги той поры не приняли шекспировскую эстафету. Но ее принял гений другого искусства — художник

Рембрандт, принял, возможно, и не подозревая о существовании Шекспира.

необузданность творческой фантазии

сказочное богатство украшений, костюмов и освещения, весь экстаз

Прекрасно сказал о Рембрандте Эмиль Верхарн: «Он создает, подобно Шекспиру, целый мир призраков и поэзии и, так же как Шекспир, несмотря на необузданность своей творческой фантазии, остается глубоко человечным. И действительно, все это сказочное богатство украшений, костюмов и освещения, весь экстаз, который, кажется, делает его ясновидящим, ни на минуту не заставляют его забывать о людях и их страданиях. Он соединяет в одно все противоречия, он смешивает наиболее жестокую кровавую правду с самыми прихотливыми узорами своей бесконечно причудливой фантазии; он совмещает прошлое, настоящее и будущее...»

Разве вдохновенно отдавшийся мыслям и мечтам «Читающий Титус» или страшная сцена жестокой казни «Ослепления Самсона» не воскрешают в нашем воображении героев и события шекспировских трагедий? И разве иначе, чем мерой шекспировской гениальности, можно измерить трагическую силу полотна «Возвращение блудного сына»?

Нет, светоч Шекспира не померк ни на один час.

Пройдет немного времени, и величайший драматург мира вновь займет свой трон на театральных подмостках. И будет пророчески сказано: «Шекспир, и несть ему конца!»