Наступающий день

Мироощущение молодого Шекспира выразило себя не столько в политической критике прошлого, сколько в восторженном приятии дня нынешнего, в беспредельном полете воображения, которое свободно и дерзко конструировало поэтические миры, населенные бодрыми и страстными натурами. Это были не совсем обычные люди, но в их поступи и голосе угадывался новый человек, радостно осознающий, что время, в которое он живет, создается не только историей, но и им самим, и не только по законам необходимости, но и по требованию его собственной природы. Отсюда и рождались внутренняя гармония комедий Шекспира, их солнечный колорит и звонкие тона.

В первое десятилетие своего творчества Шекспир написал десять комедий. Сочинял он свои веселые пьесы вперемежку с мрачными хрониками. И тут не было ничего противоестественного, ведь чем ярче светит солнце, тем гуще ложатся тени. Хроники говорили об ужасах давно минувших лет, а нынешний день сулил мир на земле и в человеческих душах, и это радовало.

Небо казалось пока безоблачным, и гуманистический идеал ярче всего раскрывался в комедии.

Комедии Шекспира совершенно самобытны. Они не похожи на уже известные нам итальянские и испанские образцы. Шекспировская комедия в известной мере суммировала достижения своих предшественниц и оказалась лишенной их ограниченности: прозаизма и откровенной чувственности итальянской литературной комедии, схематизма масок и неуемной буффон- ности комедии дель арте, а также подчеркнутой поэтической облагороженности испанской комедии.

Синтез, осуществленный Шекспиром-комедиографом, разумеется, стал возможным потому, что европейская комедия прошла свои более ранние этапы. Надо иметь в виду и то, что гуманизм как мировоззрение в условиях Англии рубежа XVI— XVII веков вступил не только в самую зрелую, но и в наиболее демократическую фазу своего развития.

Три основных аспекта доселе существовавшего комического театра — прозаический, поэтический и карнавальный — в шекспировской комедии, сблизившись, оплодотворили друг друга. То, что зовется прозой жизни, могло быть и ярко обрисованной жанровой картиной, и точно переданным миром внутренних переживаний; поэтическая стихия оборачивалась то блеском и щедростью фольклорных красок, то изысканностью петраркист- ского лиризма; а карнавальное начало, подчиняя себе прихотливые повороты сюжета, непосредственно выражалось или в площадных буффонадах, или в иронических пикировках придворных маскарадов.

Переходы от жизни к театру, от реального к воображаемому тут совершаются естественно и неприметно: то, что минуту назад было правдой, может мгновенно обернуться фантазией, герой, действовавший вполне разумно, вдруг оказывается в ситуации, когда все летит кувырком. Сама «материя жизни», подобно бэконовской материи в известном афоризме Маркса, улыбается здесь «своим чувственным блеском».

Шекспировская комедия, как истинно ренессансная, остается в пределах любовной тематики, но чувство это не сводится здесь к плотским радостям (как у итальянцев) и не героизируется (как у испанцев); оно возвышенно, серьезно и вместе с тем неотделимо от «забав любви» и поэтому воодушевляет на всякие веселые затеи. Развертывается прихотливая игра чувств, пульсирует жизненная энергия, и счастливые герои наперебой демонстрируют свой «талант жить».

Даже порок, попав в чистые и стремительные воды комического действия, в конечном счете терял у Шекспира свою вредоносную силу. Ненавистные драматургу враги веселья давали лишь повод для новых всплесков комической стихии и капитулировали перед ней. Торжествовала гармония.

Подобное восприятие мира и человека обусловливалось пантеистическим мировоззрением поэта, проистекало из его ощущения слитности человека и природы. Оно оставалось целостным в силу оптимизма общего взгляда на жизнь и сохраняло в себе известную «детскость», наивность взглядов. Была еще непоколеблена вера в изначально благие импульсы жизни, в саму Природу и «венец ее творения» — человека. Слова Маркса о неповторимости греческого эпоса, связанного с «детством человечества», могут быть в известной мере отнесены и к комедиям Шекспира, по-своему выразившим «нормальное детство» нового человечества.

При этом мы не забываем, что в Англии идеология и искусство Ренессанса достигли своей наиболее зрелой поры. Уже давно была высказана мысль о том, что Шекспир в своем творчестве проходит все стадии Ренессанса. Первый — оптимистический — этап этого великого процесса английский поэт выражает с таким азартом, с таким вдохновенным порывом, будто он современник лучистому Боттичелли и пишет свои комедии в параллель с ликующим полотном «Весна».

Но «время оптимизма» Шекспира — это всего лишь одно десятилетие, к тому же в центре его стоит трагедия «Ромео и Джульетта». Да и сам оптимизм комедий постоянно корректируется все усиливающимися драматическими нотами. И все же центральной фигурой первого десятилетия останется не горестная Джульетта, а толстый сэр Джон Фальстаф, которого можно обвинить во всех смертных грехах, только не в том, что он не умеет радоваться жизни. А этому, прежде всего, и учили комедии Шекспира.

Богатейшая полифония красок комедий Шекспира складывалась постепенно.

Движение началось с традиционных форм. В «Комедии ошибок» молодой драматург построил увлекательнейшее действие, используя схему плавтовских «Близнецов».

Древнеримский комедиограф гениально отгадал в ситуации братьев-близнецов случай, когда играла, творила театр сама мать-природа. Чтобы увеличить количество недоразумений и путаниц, происходящих оттого, что братья — Антифол Сиракузский и

Эфесский — похожи друг на друга как две капли воды, Шекспир придал им еще и пару слуг-близнецов — Дромио Сиракузского и Дромио Эфесского. Это удвоение плавтовекого приема породило неисчислимый каскад всяческих кви про кво. Веселье усиливалось еще и тем, что «собственных» близнецов Шекспир наделил грубоватым остроумием площадных клоунов. В строгую римскую форму была влита фарсовая английская традиция.

Так с самого начала в комедии Шекспира пересеклись гуманистическая и народная линии.

Но если в первой комедии буффонада выглядела моментом, привнесенным извне, то во второй — знаменитой комедии «Укрощение строптивой» — фарсовое и гуманистическое начала переплелись так прочно, что читателю и по сей день невдомек, что здесь слиты воедино два различных сюжета — из «ученой» итальянской комедии («Подмененные» Ариосто) и из английской фарсовой («Фарс об укрощении строптивой жены»). При этом Шекспир выдвинул на первый план не искусно разработанную интригу итальянской пьесы, а именно фарсовую ситуацию, усложнив ее многочисленными сценами перепалок Петруччо и Катарины, этих главных действующих лиц комедии.

«Укрощение строптивой» состоит как бы из серии малых комических представлений. Петруччо множество раз и весьма неделикатно разыгрывает Катарину. Слуги Петруччо, особенно Грумио, ревностно помогают ему: каждый на свой лад «ломает комедию» перед Катариной. Да и почти все другие персонажи выступают в двух ролях — в своей собственной и в придуманной. Люченцио переодевается учителем Кандио, Гортензио изображает музыканта Личио — и тот и другой делают это с целью завоевать сердце прелестной Бьянки, кроткой сестры Катарины. Транио, помогая своему господину, принимает его облик и, став фиктивным Люченцио, отыскивает себе фиктивного отца. Настоящего Винченцио (родителя Люченцио) разыгрывают и по дороге в Падую, и в самой Падуе. Но через условные маски проглядывают подлинные лица: добиваясь жизненно важных для себя целей, герои не могут скрыть за притворными словами свою истинную суть.

В этой веселой, грубоватой игре затаенно живут и правда страстей, и поэтический восторг, и тонкая ирония. И все же игра эта родилась из средневекового фарса и завершалась прописной моралью: жена, да повинуйся мужу.

Петруччо грубоват и неотесан, в нем проглядывают черты фарсового персонажа, идущего в бой против строптивицы с плеткой в руках. Он вступает в пьесу, нисколько не маскируя своих принципов: «Для меня основа брака — деньги».

В то же время Петруччо — сын авантюрной эпохи, и признается он в этом не без удовольствия:

Мой ветер носит молодежь по свету,

Чтоб счастия искать в чужих краях.

Немного дома высидишь.

(Перевод П. Гнедича)

Петруччо находит свое счастье. Приданое Катарины — двадцать тысяч крон наличными и половина имения после смерти тестя. Чего может быть лучше? А что касается строптивости Катарины, то это для ее будущего супруга сущие пустяки. Ведь строптивость — сила, а где видано, чтобы женщина обладала силой, да еще такой, которая устояла бы против мужской силы.

Но Катарина — противник нешуточный, она тоже пришла с площадной сцены и может, когда надо, пустить крепкое словцо и отвесить пощечину.