Лир безумен, но его безумие — особого рода

В потолок театра ударяет его протяжное, бесконечно долгое, во всю мощь легких звучащее «А-а-а!». Этот звук некрасив, дик и однотонен. Так люди кричат от страшной боли. И вслед за криком несутся громкие и гневные проклятья. Грому, молниям и дочерям: всем духам разрушения.

В воспаленном воображении Лира возникают его враги, «гнездилища пороков».

Я не так

Перед другими грешен, как другие — Передо мной.

Это первый взгляд на самого себя. Первое движение совести. Вместе с ней пробуждается человечность.

Мой бедный шут, средь собственного горя

Мне так же краем сердца жаль тебя. 

В спектакле Питера Брука шут, несомый ветром, налетает на еще стоящего на ногах Лира, они хватаются друг за друга, и объятье придает обоим устойчивость. Прекрасная сценическая метафора!

Буря рвет и мечет. И посреди нее пророчествует шут:

Когда попов пахать заставят,

Трактирщик пива не разбавит,

Портной концов не утаит,

Сожгут не ведьм, а волокит,

В судах наступит правосудье...

Но пока что — порядки старые, и все перевернуто вверх ногами. Можете убедиться в этом сами — как бы говорит гениальный драматург, и на секунду приостанавливает сцену бури. Действие переносится в замок Глостера, и черная молния ударяет в старого герцога — его предает сын Эдмунд.

И снова взвихрил смерч. Три мечущиеся фигуры в холодном и страшном пространстве, где глухо рокочет железо и злобствуют стихии. Лир и его два товарища бьются в свирепых тенетах вихря, они силятся вырваться из неумолимого потока судьбы, одолеть жестокую власть ветра, а ветер дует, «пока не лопнут щеки», он готов все смести, захлестнуть волю, забить дыхание.

Такая зримая и слышимая сцена бури материализует, динамизирует трагическую поэзию Шекспира: захватывающее, чувственно осязаемое зрелище сильнейшим, образом возбуждает воображение зрителей, и совершается переход от конкретности эмоций к духовным постижениям. Говоря о драматической поэзии, никогда нельзя упускать из виду важнейшую — театральную сторону дела.

Вспышки молний освещают весь простор планеты, мир открывается в своей трагической непостижимости, в нелепой бесчеловечности самого миропорядка.

Два полюса мироздания

шутовство, испокон веков поражавшее господ горькими истинами выстраданной правды

Бездомные, нагие горемыки,

Где вы сейчас?

Чем отразите вы

Удары этой лютой непогоды,

В лохмотьях, с непокрытой головой

И тощим брюхом?

Как я мало думал

Об этом прежде!

Два полюса мироздания сомкнулись: шутовство, испокон веков поражавшее господ горькими истинами выстраданной правды,— и надменное, горделивое самосознание господ, ныне с этой горькой правдой столкнувшееся.