О театральном искусстве

Театр часто называют машиной времени, и это не просто метафора. Когда мы садимся в зрительном зале и гаснет свет, мы отправляемся в путешествие сквозь эпохи, страны и судьбы. Но самым удивительным «транспортным средством» в этом путешествии оказываются античные трагедии.

«Кофейня» (оригинальное итальянское название La bottega del caffè) — это одна из самых знаковых и социально острых пьес великого венецианского драматурга Карло Гольдони, созданная в 1750 году, в период расцвета его творческих сил. Это произведение занимает особое место в литературной биографии автора, являясь блестящим воплощением его знаменитой театральной реформы. Гольдони сознательно и последовательно уходил от условностей и импровизации комедии дель арте, с её фиксированными масками (Арлекин, Панталоне, Доктор), в сторону реалистической «комедии характеров» (commedia di carattere).

Просперо, суровый и воинственный ратоборец гуманизма, гениальный чародей, создающий поэтические миры, претворял в жизнь свои идеи и замыслы, надев на себя магический плащ.

Тройной осел!

Прощение — тоже оружие гуманизма. В иных случаях оно может привести оступившегося человека к раскаянию. Но раскаялись ли Антонио и Себастьян?

Себастьян и Антонио — это ненавистные Шекспиру циники. Им нельзя отказать в реалистичности взглядов — остров, действительно, пустынен, и надежд на спасение Фердинанда почти нет. Но разве люди, живущие без всякой веры в доброе начало, не опасны?

Расставшись с гуманистическими иллюзиями, Шекспир увидел правду. Эта правда, породившая величайшие творения гения, была чудовищной и кровавой. Она трагически попирала истину.

У последнего творения Шекспира грозное название.

После великой «трилогии» Шекспир написал трагедии «Макбет» (1605), «Антоний и Клеопатра» (1606), «Кориолан» (1607). Их герои, обладающие выдающимися человеческими достоинствами, представали натурами мужественными и прямыми. Но, стремясь к самоутверждению или к счастью, сбивались с истинного пути и, подорвав свои силы, уходили из жизни в разной степени перед ней виноватыми.

Поражает быстрота, с которой принимаются преступные решения, заурядность тона, в котором об этом говорят. Решения об измене, об убийстве принимаются мгновенно. На раздумья нет времени, да и нужды в них нет: «выгода» преступных действий очевидна.

Полунагой безумец Том — не только маска Эдгара. Это жуткий образ трагического бесправия нищеты, физического и духовного порабощения народа, который переходит «из села в село, от розог к розгам, из колодок в колодки, из тюрьмы в тюрьму».

Лир безумен, но его безумие — особого рода. Гамлет притворялся сошедшим с ума; под маской безумия скрывался предельно напряженный ум. Отелло обезумел воистину; Яго добился того, что муки затмили его разум.

Второе жуткое предвестие трагической части — монолог Эдгара. В действие врывается резко диссонирующая, холодящая душу нота. Со дна бытия встает фигура юродивого бродяги, устами которого вопиет отчаяние бедняков.

Эпическое бытие столкнулось с реальной действительностью, и король Лир сразу стал «тенью короля Лира». Но сам он этого не ощущает и настроен на привычный лад — ведь он по- прежнему носит звание короля, при нем сто рыцарей — его войско и двор, рядом, как всегда, веселящий шут, а новый слуга (переодетый Кент), назвав себя Человеком, исповедует ту здоровую и честную мораль, на страже которой Лир, по собственному убеждению, стоял всю свою жизнь. И если слуга Гонерильи назвал его не королем, а «отцом герцогини», то за это ему поделом всыпали, и снова все как будто встало на прежнее место.

Земли королевства отмерены в точных долях, пусть дочери произнесут свои «клятвы любви». Начинает Гонерилья. Ее признание — раздутый риторический эвфуизм, нагромождение пустых метафор.